|
Основные публикации
Замкнутый круг невиновных
350 солдатских матерей против судьи Болониной и государства
Дмитрий Тюрин погиб в Чечне. В июне 1995 года. О его смерти матери не сообщали несколько месяцев. Среди сотен тел, хранящихся в 124-й ростовской судебно-медицинской лаборатории, она не нашла останков своего сына. Потом выяснилось, что Диму похоронили под другой фамилией и очень далеко от дома. Полгода потребовалось матери, чтобы добиться его вторых похорон.
Замученные глаза, отвыкшие смеяться губы, сникшие руки, плечи к земле, неяркие и немодные платья — скорбь без финала... Сходите в столичный Пресненский межмуниципальный суд, и вы все это увидите — женщин, собирающихся туда сейчас со всей страны. На них одно и то же клеймо — той, прошлой, закончившейся три года назад чеченской войны. На прошлой неделе в Москве наконец начались судебные разбирательства по существу так называемых материнских исков к Министерству обороны. Как известно, начиная с 1995 года их подавали женщины, чьи сыновья-солдаты погибли. Набралось исков — 350.
Что хотят матери от государства, кроме выплаченных им страховок и компенсаций за поминальный стол, гробы и памятники? Правды. А значит, ответа на вопрос, ответа, зафиксированного юридически: почему, за что, за кого ушли из жизни их мальчики? Кто все-таки виновен в смерти их детей? Бог — обстоятельства? Царь — Ельцин? Или Дьявол во плоти — генералы Грачев и Степашин?..
«Ваш сын, верный военной присяге...»
Все эти жизни, вокруг которых сейчас сыр-бор, — совсем крошечные, и при желании их можно уместить в одну строку. Родился, учился — ушел в армию — погиб... Подчас гораздо больше событий произошло вокруг их имен после смерти. И все-таки вспомним.
ВЯЧЕСЛАВ ЯНЕ. После школы успел немного поработать водителем. 7 июня 1994 года ушел в армию. Попал в пос. Тоцкое Оренбургской области (в/ч 21615). С 16 января 1995 года — в Чечне. Контракт не подписывал, в «горячую точку» не просился. Участвовал в боях в Грозном, Гудермесе, Шали, Аргуне. 10 мая подорвался на мине во время боя — полностью разорвало. Мама, Галина Дмитриевна Пшеничных, считает: «Вину полностью возлагаю на МО. В этой грязной войне наши дети не должны были участвовать. Почему не ввели части, состоящие из профессиональных военных?» У Галины Дмитриевны — тяжелое нервное заболевание. Первый приступ случился прямо во время похорон Славы, у гроба на кладбище, откуда ее увезли на «скорой»... Судья Болонина потребовала от Галины Дмитриевны справку, доказывающую, что зарплата Вячеслава Яне до армии играла роль в семейном бюджете, иначе «никакого морального вреда в связи с его гибелью семья не понесла»... Галина Дмитриевна пошла за документом и выяснила — за прошедшие годы фирма, в которой работал Слава.
Круг первый — как все начиналось
«Я растила его не для того, чтобы по чьей-то ошибке он погиб, не дожив до 19». Так сказала Галина Пшеничных, мама теперь вечно восемнадцатилетнего Славы Яне. Лучше всех сказала. Проще. И точнее. И только, кажется, идиот не способен понять, что же она говорит... Но четыре года подряд государство вело настоящую войну против осиротевших матерей, только чтобы не допустить судебных разбирательств по существу вопроса. Против них были брошены такие силы и средства, как управляемые судьи, чиновничья волокита, юридическая казуистика. Вот как это было.
Свой первый иск мамы, как правило, писали еще в 1995-1996 гг. в Пресненский суд Москвы, именно на подведомственной ему территории находится Министерство обороны. Волею председателя суда все иски попадали в руки судьи Марии Болониной. Недолго думая, по единому трафарету, выдавала матерям отказы в принятии исков. Причем заочно! Мотив — обращайтесь, мол, в суды по месту нахождения тех военкоматов, которые призывали ваших сыновей на службу, им отвечать... Так госпожа Болонина попыталась распылить ответственность верховной власти за все, что случилось в Чечне.
Необходимые пояснения
В соответствии с действующим гражданско-процессуальным законодательством (ГПК РСФСР, ст.126) человек вправе самостоятельно определять того (лицо или организацию), кто виновен в его страданиях. Навязать виновного человеку нельзя. При этом никаких исключений или особых условий в связи с гибелью военнослужащих ГПК не предусматривает. «В соответствии со ст. 36 ГПК суд, установив во время разбирательства дела, что иск предъявлен не к тому лицу, которое должно отвечать по иску, может с согласия истца, не прекращая дела, допустить замену первоначального ответчика надлежащим ответчиком.
Заместитель генерального прокурора В.Давыдов».
Матери недоумевали: а при чем тут военкоматы? Разве они принимали решение о вводе войск? Но куда деваться, и женщины шли в суды по месту нахождения «сыновних» военкоматов... Естественно, там они получали тоже отказ, время от времени наталкиваясь на такую судейскую юридическую безграмотность, что ошибки Болониной казались просто шуткой. Вот история страданий Веры Николаевны Бойко из Краснодарского края.
АНДРЕЙ БОЙКО. Родился 26 декабря 1975 года — умер от ран 21 марта 1995 года. Двадцатилетия справить не удалось. Что успел Андрей? Окончить школу на хуторе Братском. Поучиться в техникуме в Краснодаре. Оттуда его и взяли в армию в декабре 1993 года — в сухопутные войска с дислокацией в Волгоградской области (в/ч 34605). Попал в Чечню в январе 1995 года, в самые страшные бои, лично руководимые генералом Грачевым. Окружение, тяжелое ранение в голову — Красногорский военный госпиталь, спасти не удалось...
Судья Первомайского райсуда Краснодара А. Тараненко, выдавая отказ Вере Николаевне, изобрел следующее: «По действующему законодательству иски в связи с гибелью военнослужащих предъявляются военным комиссариатам по месту захоронения погибших...» Такого до Тараненко не придумывал никто и никогда. А если похоронить решили на семейном кладбище где-нибудь совершенно в другом месте от точки призыва? Как можно требовать в ответчики ТОТ военкомат, который даже не знаком с данным призывником, что и случилось в истории с Андреем Бойко?..
Оказывается, можно. Судьи, с которыми удалось побеседовать, признавались: команда у них была такая в тот момент — оградить президента (который, как известно, единственный назначает судей на должность) от непатриотичных матерей... И что Тараненко? Он просто исполнил поручение вышестоящих организаций — творчески.
Продолжение следует
«Ошибка» судьи Болониной стоила матерям нескольких лет (!) хождений по мукам. В этих первичных скитаниях, переписках и ожиданиях заветного конверта проходило года два-полтора — минимум. Далее последовали массовые жалобы от них на действия Болониной в Мосгорсуд. Увы, снова последовал плевок в лицо. Мосгорсуд поддержал Болонину. Подходил к концу 1997 год, а матери опять оказались без ответа на главные вопросы.
АНДРЕЙ ЕФРЕМОВ. Родом из Чебаркуля Челябинской области. Погиб 8 августа 1996 года в последних боях за Грозный. Контракта не подписывал, в «горячую точку» не просился. Будучи призван в ноябре 1994 года, с 26 февраля 1995 года Андрей оказался в Чечне. Вскоре для родителей началось самое страшное — полная неизвестность. Галине Андреевне и Виктору Николаевичу сказали: пропал без вести. Они носились по треугольнику: МО, Генштаб, воинская часть (92551)... Но потом пришло известие — погиб. Иск Ефремовых звучит так: «В результате его гибели членам нашей семьи причинены неизмеримые нравственные страдания».
Следующим шагом матерей стало обращение в прокуратуру Москвы и Генеральную прокуратуру — с просьбой опротестовать массовые решения Мосгорсуда. Наступал 1998 год. А тут как раз Лужков явно заспорил с центральной властью, и городская прокуратура поддержала матерей. Высказала свою однозначную позицию и Генпрокуратура — «за» них.
И вот — конец прошлого и начало этого года. Все 350 дел постепенно стали возвращаться в Пресненский суд. Матери надеялись — сейчас обязательно назначат другого судью, уж точно не Болонину... Каково же было всеобщее изумление, когда известили — Болонина будет исправлять собственные ошибки... Но как? Недолго думая, Болонина повела матерей по новому кругу ада, вновь занявшись поиском формальных рогаток, чтобы отказать... У одной матери, оказалось, нет такой бумажки. У другой — этакой... А пока нет необходимых документов — последовала официальная формулировка от Болониной: «Оставить иск без движения». Многие опустили руки...
ДМИТРИЙ МИНУЛИН. Был призван в армию 1 декабря 1993 г. из села Кулаково Тюменской области. Служил в в/ч 69711. Родители узнали о том, что Дима попал в Чечню, из похоронки. Солдат погиб 1 января 1995 г. — во время самых страшных боев при штурме президентского дворца в Грозном. Дима один из тех, о ком господин Грачев позже нагло соврет в лицо всему миру: «Эти мальчики умирали с улыбкой на устах». До 15 февраля 1995 г. «горячая линия» МО сообщала родителям, что Димы «нет ни в списках раненых, ни в списках убитых». 3 марта Любовь Григорьевна сама отправилась в Моздок — в штаб федеральных войск в Чечне. Оттуда — в ростовский морг. Поехала, осмотрела гору трупов — и нашла сына. Есть вина МО?
СЕРГЕЙ ЕРМИЛОВ. Ушел в армию из станицы Динской Краснодарского края в ноябре 1993 г. Попал в в/ч 74268. И та же история — о том, что сын в Чечне, родители узнали лишь из телеграммы-похоронки. Сергей погиб 8 января 1995 г. все в тех же страшных боях за Грозный. Отец Сережи, Валентин Сергеевич, инвалид II группы, за телом сына ездил сам. И никаких оркестров, салютов у могилы... Есть вина МО?
ДМИТРИЙ ТЮРИН. Родом из поселка Тараскуль Тюменской области. Успел поучиться в школе и строительном училище, в июне 1994 года призвали в армию. В Чечне с 20 января 1995 г. Погиб 24 октября. Матери об этом не сообщали три месяца. Наконец в декабре матери сказали: отправляйтесь в Ростов, в 124-ю судебно-медицинскую лабораторию. Там матери предложили осмотреть несколько десятков трупов, чтобы опознать «своего». Но снова ничего. На одном из тел Вера Павловна обнаруживает вплавленный в тело солдатский медальон — выяснилось, это Вадим Митькиных. Но ведь Митькиных, который погиб в одной засаде с ее Димой, давно похоронен в Кирове? Мать едет в Киров, добивается постановления прокурора на эксгумацию. Екатерина Митькиных не узнает Вадима, а Вера Павловна, наоборот, видит в гробу обожженного и обезображенного сына.
Похороны Дмитрия Тюрина только благодаря упорству его матери состоялись в Тараскуле в январе 1996 г. А вскоре нашли упокоение и останки Вадика Митькиных — его родители пережили вторые похороны. Есть вина МО перед этими двумя семьями?
Вера Павловна Некрасова — одна из тех, кто попала под вторичный каток судьи Болониной. 2 июля ее иск был назначен-таки к рассмотрению. Вера Павловна рвалась в Москву, и хотя это практически нереально — ее медсестринская нерегулярная зарплата в 405 руб. — близкие люди все же собрали нужную сумму... И вот спустя столько лет Москва, Зоологическая улица, 5-й этаж, зал заседаний. Матери казалось, сейчас спадет многолетнее напряжение, ей скажут, кто виноват, и у нее наконец кто-то попросит прощения... Увы, на все про все ушло 10 минут, в течение которых судья Болонина бодро сообщила, что раз не явились представители МО, рассмотрение переносится на 23 июля. Вера Павловна попыталась что-то пролепетать о деньгах, о том, что их, скорее всего, не удастся собрать... Но от мантии судьи Болониной уже и след простыл — в двери ее кабинета повернулся ключ с обратной стороны.
Точка зрения военных юристов
«Желаю вам удачи в вашем безнадежном деле», — именно на такой ноте расстались представитель МО, пришедший на одно из «материнских» заседаний, и Людмила Голикова, молодой юрист правозащитного фонда «Право матери», помогающая осиротевшим женщинам в их борьбе с судьей Болониной. Все надежды МО отбояриться от материнских исков связаны с широко известным постановлением Конституционного суда (КС) от 31 июля 1995 г. Позиция МО следующая: министерство действовало исключительно во исполнение указов президента, которые позже были признаны конституционными.
СПРАВКА. Речь идет об указах президента N 2166 и 1369 соответственно от 30.11.1994 и 9.12.1994 («О мероприятиях по восстановлению конституционной законности и правопорядка на территории ЧР» и «О мерах по пресечению деятельности незаконных вооруженных формирований на территории ЧР»), а также о постановлении правительства РФ от 9.12.1994 N 1360 «Об обеспечении государственной безопасности и территориальной целостности РФ...»
По мнению военных юристов, позиция КС полностью снимает всякую вину с их ведомства. Однако не все так просто, и тут имеется юридическая загвоздка, а у судьи Болониной — шанс назвать виновника материнской трагедии, а значит, изменить свое место в новейшей отечественной истории. И этот шанс Болониной подарен все тем же КС.
Как известно, когда в 1995 году стало понятно, что при рассмотрении президентских указов конституционными судьями движет больше политическая целесообразность, нежели какие-то иные цели и задачи, несколько членов КС выступили с особым мнением. Эти документы не имеют юридической силы, однако в них фактически дается подробнейшая разработка, как действовать в дальнейшем судам, если они столкнутся с необходимостью ответить на вопрос вопросов: кто же виноват в трагедии. То есть открывай «особые мнения» и пиши мотивировочную часть! Первое и главное в «особых мнениях»: введение регулярных войск по решению президента было незаконным, он допустил прямое нарушение Конституции (значит, это виновник N 1). Второе — правительство, принимая постановление о порядке ввода войск и фактически правилах поведения на территории Чечни, как установлено в судебном заседании КС, вообще не собиралось, а постановление стало своевольным поступком премьера, и это грубое нарушение закона (значит, премьер — виновник N 2). Третье — Совет безопасности, принявший после президента и премьера, свое решение о вводе войск, нагло нарушил Конституцию (значит, Совет безопасности — виновник N 3). Четвертое — министр обороны, который принял на себя руководство незаконной «группой», оперативно посылавшей на задания части и соединения (значит, министр обороны — виновник N 4).
Все, что нужно теперь Марии Болониной, — так это вчитаться в «особые мнения» и проявить личное мужество. И тогда моральный вред, который понесли матери погибших на войне солдат, окажется разложенным на четверых. Впрочем, по мнению юриста Людмилы Голиковой, шансов у матерей на благоприятный исход не слишком много. И причины тому — и объективные, и субъективные. Во-первых, судья чувствует себя профессионально оскорбленной тем, что столько ее отказов опротестовано. А потому попытается биться за свою точку зрения даже вопреки здравому смыслу до конца. Во-вторых, объективная реальность такова на сегодняшний день, что общество в который раз безмятежно храпит, пока другим делают больно. Где митингующие у стен Пресненского суда правозащитники? Где неравнодушные люди, штурмующие президентские коридоры гневными петициями? Где великие мира сего — политики, свои карьеры делавшие на окончании войны? В конце концов где наши знаменитые адвокаты, которые одним своим видом способны утихомирить распоясавшихся правоохранителей и правонадзирателей (это уже проверено на практике)? Спасение «материнских дел» сейчас только в мощной волне общественной поддержки. Не будет ее — не будет ничего, а сотни женщин разъедутся по своим городам и поселкам с чувством последней отнятой у них надежды, в который раз оплеванные собственным государством!
350 солдатских матерей против судьи Болониной и государстваА тем временем страну опять понесло. Налицо новый милитаристский угар: по иронии судьбы именно всю прошедшую неделю, пока шли заседания по «материнским искам», общество то дружно хлопало в ладоши, что наших солдатиков отправляют на сербско-косовскую войну, то радовалось, что министр внутренних дел издал приказ о нанесении превентивных ракетных ударов по Чечне и остановка за одним — «моральным правом» их нанести... Кто помнит осень 1994 года — тот все это уже проходил... Нет, не скифы мы — мы просто уроды. Хлебом не корми — подкинь пищу развращенным мозгам — новые гробы, свежие могилы, осиротевшие матери, бесконечные суды, застарелые долги.
Напоследок — одна крошечная надежда, которая продолжает теплиться. Если сейчас в судебном порядке удастся доказать вину государства в гибели 350 солдат, последствием чего будет выплата из госбюджета огромных сумм в пользу осиротевших родителей, быть может, хоть это остановит руку, подмахивающую сегодня очередной новый указ или приказ о наступлении, ударе, операции...
P.S.: ...9 июля. Пресненский суд. 10.30. Судья Болонина выходит из кабинета, оглядывает собравшихся на «материнский» процесс журналистов — и, явно недовольная, удаляется. Через несколько минут на двери уже красуется официальная бумага с подписью и печатью: «Все дела, назначенные на 9 июля, со слушаний снимаются...» Адвокаты смеются: «Это что здесь — аукцион? Ну и безграмотность — таких фолрмулировок в Гражданско-процессуальном кодексе нет!» Галине Пшеничных, матери Славы Яне — она только приехала поездом из Тюмени, не до смеха: «То, что заседание опять не состоялось — для меня убийственно. Как еще раз приехать?.. Они нас берут измором».
Беседу вела Анна ПОЛИТКОВСКАЯ
12.07.99, «Новая газета Понедельник» N 25
Содержание
Неестественный отбор
В борьбе со СПИДом государство выбирает принцип естественного отбора. Тем временем, начиная с января ВИЧ-инфекция стала распространяться невиданными темпами
В стране новая страшная беда. Только в Москве, по данным НИИ наркологии Минздрава РФ, в последние полгода прирост ВИЧ-инфицированных среди наркоманов — примерно по тысяче человек ежемесячно.
Столь же катастрофичная информация поступает из многих городов Тюменской области и Ханты-Мансийской автономии, из приморских Калининграда и Новороссийска. Заражены Норильск и Находка. 90 процентов нарко-ВИЧ-больных очень молоды — им от 15 до 22 лет. Увы, то, что год назад вступил в действие новый, более жесткий, чем раньше, Закон «О наркотических средствах и психотропных веществах», на развитие ситуации фактически никак не влияет.
Что обществу делать дальше? Какие можно предпринять срочные меры, чтобы приостановить движение в пропасть?
На вопросы редакции ответили известные специалисты-наркологи.
Тарас ДУДКО, профессор, директор Центра реабилитации и внебольничной помощи при НИИ наркологии Минздрава РФ:
— Деваться некуда — нужно вводить принудительное лечение.
Без этой вынужденной меры ВИЧ-всплеска нам уже не одолеть, я в этом уверен. Наверное, из моих уст это звучит странно, поскольку я, а также врачи, работающие вместе со мной, еще год назад самым решительным образом протестовали против любых репрессий и принуждения в борьбе с наркоманией. Но в последнее время ситуация резко изменилась. Судите сами.
Отечественный наркорынок разросся невиданно. Причем героин — самый страшный из известных препаратов — вытеснил остальные. В результате цены упали, и это сделало героин доступным для людей с низкими доходами. Число потребителей выросло с 1 млн человек (данные 1997 года) до 2 млн (информация нашего института на апрель 1999 года). Специалисты говорят уже о 80-процентной наркотизации молодежи десятков крупных провинциальных городов — таких, как «нефтяные» Ноябрьск, Сургут, Новый Уренгой. Напомню: по нашим данным, каждый наркоман «заражает», втягивает минимум 15 человек.
Считаю, в нынешних условиях необходимо самым быстрым образом вводить систему принудительного лечения и такой же принудительной последующей реабилитации. Подчеркну, что все это — только под эгидой и силами медиков, милиция участвовать не должна. Сейчас никто не любит разговоров о необходимости увеличивать бюджетные расходы, но реальность такова, что как бы там ни было государству все равно предстоит потратить средства на развертывание мощной наркологической службы. Иначе — в течение ближайших пяти лет страна захлебнется в таких проблемах, которые будут сродни выживанию нации. Наркомания молодеет на наших глазах, сравнялось число больных мужчин и женщин, чего раньше не было. Наркозависимый-99 — для него характерно невиданное даже в прошлом году резкое снижение интеллекта, полное отсутствие каких-либо гражданских чувств, он фактически не ориентируется в окружающей обстановке, а значит, может быть использован любым заинтересованным лицом как существо зомбированное. Согласитесь, два миллиона подобных граждан — огромная сила. Куда и на что ни позовешь за бесплатную дозу — туда и пойдут.
Борис КАЛАЧОВ, профессор, полковник, начальник отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков ВНИИ МВД РФ (только что под его научным руководством закончено уникальное — впервые за последние 12 лет — комплексное исследование о распространении наркомании среди молодежи столицы, проходившее по заказу правительства Москвы): — Назад, хоть к какой-нибудь пионерской организации!
В ходе нашего исследования мы изучали состояние школьной среды (8-11-е классы) в 11 округах столицы. Так вот, 42 700 столичных школьников — это уже наркопотребители (среди всей учащейся молодежи Москвы таких — 248 тысяч). Встречали мы среди них и ВИЧ-инфицированных, и больных хроническим гепатитом, и ребят хоть и из вполне приличных семей, но уже с заметными интеллектуальными потерями.
А отвечать на вопрос, как остановить эту адскую машину, я предпочел бы так. Сначала расскажу о причинах, по которым сегодня дети бросаются в объятия наркоторговцев. В общей сложности 700 в каждой тысяче школьников не заняты тем, что мы называем «позитивным времяпрепровождением». Только треть из них сообщили нам, что вообще когда-либо делают уроки: от них этого просто не требуют. Тридцать процентов постоянно проводят время в подвалах и на чердаках, столько же — регулярно посещают ночные клубы и дискотеки, где, как известно, наркотики всегда под рукой. Я не против ночных танцев, но статистика — вещь упрямая.
И последняя, самая убийственная, на мой взгляд, цифра — только два ребенка из каждой тысячи посещают какие-либо кружки!
Так чего же мы хотим?.. Где же это было видано, чтобы дурные мысли не приходили в головы тем, кто ничего не делает с утра и до вечера!
В ходе исследования самим ребятам мы задавали этот вопрос: а что же дальше? И они отвечали: если в стране не будет налажен нормальный здоровый досуг, если не будет его мощной пропаганды всеми доступными обществу средствами — в начале XXI века нас ожидают вал наркомании и миллионы СПИД-больных самого лучшего трудоспособного возраста. Возможно, наш рецепт борьбы со страшным злом кому-то покажется простеньким, но, я уверен, другого пути нет: ведь сама молодежь уже просит об этом.
И еще об одном: новый закон о наркотиках, который действует в последний год, резко ухудшил ситуацию именно с профилактикой. А ведь, как известно, если репрессивные меры против наркодельцов не сопровождаются профилактическими в адрес наркоманов — усилия и трата средств бессмысленны. (Кстати, госпрограмма профилактики наркомании ни в прошлом году, ни в этом не профинансирована ни на копейку.)
Долго собираться с мыслями нам уже нельзя, время упущено. Например, именно сейчас в нашей духовной поддержке — профилактических мерах — остро нуждаются более 5300 школьников Москвы. Сегодня они еще на распутье: бросать им или продолжать, а если бросить — чем заместить?..
Чтобы убедить чиновников в нашем подходе, мы сделали прогностический анализ по этим 5300 ребятам. Что с ними станется в ближайшие 15 лет, если они продолжат употреблять наркотики? Так вот, совокупные нетрудовые показатели (сколько они не работают на благо общества и себя) составят 1341 год. Общество потерпит убытки на 47,1 млн долларов. Из них медицинские потери — 24,5 млн, ущерб в деловой сфере — 14,7 млн, затраты на анонимные нелицензированные наркологические услуги — 7,9 млн.
Кстати, любопытная цифра — каждый день продолжающегося употребления наркотиков у этой группы из 5300 московских школьников на зелье уходит примерно 10 тысяч долларов! Мы хотим дарить такие прибыли наркомафии?
Андрей НЕМОЛОВСКИЙ, заведующий подростковым отделением 17-й наркологической больницы:
— Выкарабкивайтесь сами — я вам не Сухомлинский.
Я перестал верить в эффективность собственной работы — слишком большой вал пациентов. Считаю, особой помощи от больницы ждать не надо — мы проводим только детоксикацию организма, а душу не трогаем. Реабилитационной сети в стране так и не существует — нет средств. А наши пациенты должны для положительного результата содержаться в таких центрах очень долго — до года после больницы. В противном случае моя работа превращается в бессмысленную. Поэтому, исходя из экономической обстановки и возможностей государства, считаю так: все мы — свободные люди в свободной стране, а значит, хочешь умирать — пожалуйста. Я не должен никого воспитывать, я вам не Сухомлинский. При выписке выдаю родителям на руки список известных мне частных реабилитационных организаций — если хотите, обращайтесь. Но это так дорого и без гарантий, что доходит до реабилитации лишь процентов десять пациентов!
Итог печален: 30 процентов, не имея возможности продолжить лечение, сегодня умирают, а остальные попадают в замкнутый круг, когда они вновь и вновь возвращаются в больницу каждые два-три месяца в тяжелейшем состоянии, в коме. И так — пока не умрут. Думаю, хватит сюсюкать с наркоманами. Хочешь жить — сам думай об этом! Не способен — до свидания с этого света.
Владимир СЕМЕНОВ, руководитель общественной организации «Национальное бюро по наркотикам» (НБН):
— Мы ни от кого ничего не ждем и создаем реабилитационные центры на свои средства.
Первый наш лечебно-реабилитационный центр работает сейчас в Подмосковье — на базе пустовавшего ранее дома отдыха «Марфино». А аналогичные открыты еще в 13 городах страны на общее количество коек около 300. Делаем мы это по собственному убеждению. В НБН объединились самые разные люди, по тем или иным — в том числе личным — причинам пришедшие к выводу: если мы что-то не сдвинем в общероссийской проблеме лечения наркомании, за нас это не сделает никто.
Поэтому решили — будем вести хозяйственную деятельность, а деньги пускать на развитие сети реабилитационных центров для наркоманов. Наш принцип — чтобы пациенты не платили за оказанную помощь. И это очень важно: излечение не должно зависеть от конкретной суммы. Иначе, как показывает российский опыт, из порочного финансового круга трудно потом вырваться и больному, и доктору... К тому же многие наркоманы не идут лечиться, потому что это куда дороже, чем регулярно покупать героин. А многие врачи, как известно, начинают «химичить», всеми способами стремясь оставить пациента при себе и тем самым гарантируя себе постоянный доход.
От редакции
Реальность такова, что никакой реальной помощи от государства в борьбе с наркоманией и распространением в ее среде ВИЧ-инфекции в ближайшее время ждать не приходится. Принцип, пока исповедуемый нашей госсистемой, соответствует лишь требованиям естественного отбора, не более. Для остального нет ни средств, ни воли.
Так что придется выплывать самим - как это делают, например, в НБН. Удастся сбить вал наркомании, а значит, уберечь общество и от тяжелейших сопутствующих заболеваний только в том случае, если против поднимется все общество.
Беседу вела Анна ПОЛИТКОВСКАЯ
05.07.99, «Новая газета Понедельник» N 24
Содержание
История одной свастики
Московской милиции белый фашист милее черного «чурки»
Все началось тривиально — и до омерзения привычно. Над очередным человеком с ярко выраженной неславянской внешностью жестоко поизмывались на вечерней московской улице. Жертву пристегнули к дереву наручниками, били, раздели догола, вопя: «Потому что ты черный!» А рядом кто-то безмолвно выгуливал собаку...
Скорее всего, продолжение этой истории осталось бы таким же обычным, как ее начало. Наша милиция не слишком охотно ищет обидчиков в подобных случаях — по принципу «жив, и слава Богу». Но тут все неожиданно обострилось.
Жертвой оказался сын сотрудника посольства Таджикистана в России Киемитдин Мирзомудинов. И оперативники сработали быстро. Спустя уже несколько часов, ночью, сотрудники ОВД «Бирюлево-Западное» попросили прийти в отделение опознать разбойников — 24-летнего Анатолия Богданова и 23-летнего Юрия Кирсанова. Их задержали на железнодорожной платформе Бирюлево-Пассажирская при попытке продать куртку, снятую с таджика. А позже, во время обыска у Кирсанова на квартире, обнаружили и паспорт несчастного, и самодельные черные маски, и пистолет, которым ему угрожали, и те самые наручники, которыми пристегивали.
— Лучше бы ничего этого не нашли! И Богданова с Кирсановым — тоже! — говорит сегодня в сердцах отец Киемитдина — Нурулло.
Той ночью на опознании выяснилось: на наручниках, которые нашли у Кирсанова, выгравирована свастика.
И вот с этого момента история перестает быть тривиальной. Даже по московским меркам. Не часто, согласитесь, удается материально доказать националистические пристрастия разбойников с большой дороги.
Но не тут-то было! Следователь ОВД «Бирюлево-Западное» Юрий Коноплев, получивший это дело в свое производство, сразу стал убеждать и таджика-жертву, и его родных в странных вещах — на свастику не стоит обращать особого внимания, она ни о чем не свидетельствует, а Богданов и Кирсанов — всего лишь местные обалдуи-алкаши, не более...
Впрочем, таджикская семья не спорила. Но и своей точки зрения на события не поменяла: если есть свастика — значит ищи то ли баркашовцев, то ли лимоновцев, то ли еще кого-то.
И подтверждения появились вечером следующего после нападения дня. — 8 февраля к нам домой пришел один из наших — таджик, живущий поблизости, — рассказывает Нурулло. — Он сказал: семьи тех просят, чтобы вы забрали заявление из милиции, иначе всем нам в Бирюлеве не жить — парни оказались баркашовцами. Тогда другой мой сын, Далер, пошел на переговоры в одну из семей и объяснил, что мы не можем забрать из милиции заявление. Пусть там решают, как считают нужным.
Из официальной ноты посольства Республики Таджикистан в МИД России N 138/06 от 15 февраля 1999 года: «Спустя три дня, т. е. 10 февраля с. г., при подозрительных обстоятельствах, указывающих на ответные действия со стороны родственников нападавших, гражданин Мирзомудинов К. Ф. был задержан сотрудниками ОВД «Измайлово» за якобы найденные у него при личном досмотре три патрона от мелкокалиберной винтовки...»
Так Киемитдин оказался в «Матросской тишине» (СИЗО 48/1) — именно там, куда двумя днями раньше определили его истязателей.
Первое, что приходит в голову: а может, это простое совпадение? Где гарантия, что патроны — не таджика?
Нурулло категорически отметает теорию «простого совпадения»:
— Нам просто отомстили за несговорчивость! Киемитдин работает подсобником на Измайловском рынке. (Хотя у него — высшее образование, полученное в Техническом университете в Душанбе, но в Москве устроиться по специальности не смог — слишком плохо знает русский.) А там, как известно, среди охранников полно баркашовцев. Вот «свои своих» и попросили... Как только Киемитдин в то утро появился у павильона, где работал, его тут же схватили неизвестные — будто ждали. Затолкали в машину и повезли. Когда обыскали в отделении, оказалось, в карманах — патроны.
Адвокат Галина Якубова добавляет:
— О подбросе свидетельствует большое число процессуальных нарушений в деле. В протоколах допроса нет логики. Киемитдину с ходу отказали в переводчике. Просто вменили обвинение — и в тюрьму. Я спрашивала у дознавателя Валерия Гунина из ОВД «Измайлово»: если вы верите, что патроны не подложены, почему обыска не назначили — ни дома, ни на работе? Винтовку же надо искать!
Может, и надо. Но и у Коноплева из Бирюлева, для которого Киемитдин — жертва, и у Гунина из Измайлова, ведущего дело Киемитдина-обвиняемого, сегодня на редкость единая точка зрения — нет никакой связи между свастикой, угрозами родственников и патронами в кармане. Их аргументы выглядят примерно так: ну подумаешь, пьянчужки куртку сняли, а вот патроны — действительно преступление, за которое полагается до пяти лет лишения свободы по статье 222 УК. А за свастику? У Коноплева обнаруживается свой план, как все спустить на тормозах, будто он адвокат Богданову с Кирсановым. Во-первых, Коноплев намерен не спешить с обвинительным заключением, назначить Богданову психиатрическую экспертизу (это, как известно, надолго) — несколько лет назад того ударили по голове, а значит, есть шанс доказать, что, измываясь над таджиком, Богданов был не в себе...
Трогательнейшая забота об интересах разбойников с националистическим уклоном! Но куда спрятать интересы жертвы?
Когда в обоих отделениях милиции я обращаю внимание именно на эту подробность, сотрудники искренне вопрошают: «А вам разве своих не жалко? Чтобы они пострадали из-за таджика?..» И охотно объясняют некоторые тонкости отечественного судейства: если к моменту процесса над Богдановым и Кирсановым таджик уже будет осужден — судья посмотрит на все совсем иными глазами... У милиционеров нет сомнений, что Киемитдина непременно осудят. Но почему такая уверенность?
Смеются: «Фирма веников не вяжет».
Чтобы понять секреты этой «фирмы», стоит на день-другой отправиться на тот самый Измайловский рынок столицы, где Киемитдина арестовали, и понаблюдать жизнь тамошних кулис.
Девяносто процентов работающих здесь подсобников — таджики. А вся внутренняя жизнь вертится вокруг треугольника: таджики — милиция — охранники. Кто-то кого-то постоянно уводит, потом отпускает, потом опять задерживает... Вроде бы сплошной хаос «неуставных отношений»...
Но постепенно становится очевидным: логика есть, отношения отлажены до автоматизма, и все крутится вокруг денег. Процесс особенно хорошо виден в момент кульминации — на местном рыночном жаргоне «в час обеда» (с часу до двух часов дня). Все происходит так. Рядом со сторожкой у железнодорожного полотна милиционеры отделения, обслуживающего территорию рынка, отлавливают таджиков и заводят их для «сбора налога». При этом никакой единой таксы нет, каждый дает сколько может. Главное — дать хоть что-то. Таджики уверяют, что берущие не слишком задаются, сверх возможного не требуют. И вот как раз роль охранников — докладывать милиции об «уровне возможного», то есть когда и в каком павильоне сегодня зарплата.
По мнению таджиков, действительно многие в охране — баркашовцы или «что-то в этом духе». Но в черной форме или со свастикой никто открыто не ходит. Впрочем, особенных унижений по национальному признаку тоже не отмечено — пока, конечно, платишь. Как объясняют таджики, с рынка в тюрьму попадают только те, кто чем-то не понравился охранникам. История с Киемитдином здесь известна — были свидетели задержания. Комментируют ее обыденно: или он в чем-то перешел дорогу охранникам, или не смог заплатить милиционерам. Одно из двух. Другого тут просто не водится — на рынке действует «самофинансирующаяся и саморегулирующаяся» система, когда ни одной из сторон-участниц не выгодны резкие движения.
Следующий день на рынке посвящен изучению местной жизни уже из другой щели — со стороны охранников. Цель проста — понять: а могут ли они выполнить «заказ» и отправить за решетку кого-то из таджиков?
Охранники с удовольствием демонстрируют знание некоторых таджикских слов — и этнического напряжения так вроде совсем не чувствуется. Однако одновременно таджиков откровенно держат за недочеловеков, низшую расу, которая обязана работать «на русских» и не роптать. При этом охранники не идентифицируют себя ни с какой конкретной организацией. Да и главное совсем в другом. Эти люди по своим убеждениям — русские национал-социалисты, и они горды, что работают в полном контакте с местной милицией. Подчеркивая, что это идейное взаимопонимание.
Спрашиваю: а могут ли «братья по разуму» из других районов Москвы попросить «сдать» милиции кого-то из таджиков? Отвечают: запросто, подобными делами тут занимаются. И сами интересуются: а что подбросили «вашему»? Патроны? Они явно удивлены — обычно милиция кладет в карманы таджикам наркотики. Но тут, видимо, под рукой были патроны...
Ухожу с рынка, убедившись в главном: в столице, у всех под носом, реально существует совсем иное государство, нежели то, что провозглашено Конституцией. Основа его — расизм, кастовая иерархия по этническому признаку, где одним позволено безраздельно властвовать, а другим уготовано всегда и во всем подчиняться представителям «первой» нации. Есть в том государстве и блюститель своего закона — низовые милицейские структуры, слишком зараженные сегодня опасной модой на легкий, бытовой русский национализм. Естественно, в баркашовском приветствии никто рук не вскидывает. Но посидите несколько часов в рядовом отделении (я посидела в ОВД «Измайлово» и «Бирюлево-Западное»), пусть к вам попривыкнут — и вы обязательно услышите весь набор: и о наглых «чурках», и о богатых «черных», которым надо место указать, и, конечно, расхожее: «Москва — для русских».
А теперь — финал истории со свастикой. Увы, он логически вытекает из всего вышеописанного. Сегодня, спустя более чем месяц, в описании вещдоков свастика просто отсутствует. Вот она была — и нету... Следователь Юрий Коноплев достает из сейфа целлофановый пакет с наручниками, мы вместе разглядываем наглую фашистскую гравировку на них, но по документам — все чисто. Это значит, когда дело пойдет в суд, оснований вспоминать о свастике просто не будет.
Правоохранители сотворили и это последнее, что поможет фашиствующим молодчикам отделаться легким испугом.
Коноплев делает вид, что не понимает моей настойчивости.
— А зачем нужно вносить в дело эту свастику? Тогда ребятам точно дадут «оргпреступную группировку». Вам это надо?
Мне?!
Нурулло сегодня очень боится за своего сына. И это не пустые опасения. Вот выдержка из той же ноты таджикского посольства в МИД России: «Указанное задержание (Киемитдина. — А. П.) не является единственным. По имеющимся сведениям, в изоляторах РФ содержатся более 3400 граждан Таджикистана. В посольство поступают многочисленные жалобы граждан Таджикистана, указывающие на фальсификацию предъявляемых им обвинений и незаконность их содержания в следственных изоляторах, а также превышение полномочий и физическое насилие со стороны работников милиции...»
Сухие официальные тексты - лишь дипломатическая ширма для весьма сильных эмоций по поводу истинного положения таджиков в России и, в частности, в Москве. Вот рассказ Нурулло:
— Понимаю, многие таджики попадают на территорию России как наркокурьеры. Судите их самым суровым образом! Кто будет против? Но каждый месяц именно я как главный бухгалтер посольства отправляю на родину тела молодых таджиков — это те, кого забрали в следственные изоляторы и вернули «грузом двести». Так это только те, чьи родственники в Таджикистане не имеют средств, чтобы заплатить за доставку тела! Реальные цифры смертей наших гастарбайтеров не знает сегодня никто. Многие тела, которые мы отправляли, были изуродованы — смотреть страшно. Кто над ними издевался? Тюремщики, сокамерники? Этого нам не сообщают. И, зная все, я не могу сейчас бездействовать и допустить, чтобы Киемитдин подвергался смертельной опасности только за то, что попал под горячую руку русским фашистам...
А вот тут и ответ — зачем «это надо» лично мне. Не хочу проснуться в стране окончательно победившего фашизма. Напомню — это когда свастику не гравируют по металлу, а выжигают на чьей-то спине. Таджикской, еврейской, армянской, украинской — короче, «не нашей»...
Анна ПОЛИТКОВСКАЯ
22.03.99, «Новая газета Понедельник» N 10
Содержание
Закавказское гетто
Беженцев гонят поближе к кладбищу
На улице Матросова беженцы Багдасаряны застали «пейзаж после битвы». В квартире 6, куда после многолетних ожиданий семью направила жить Московская миграционная служба, не оказалось входной двери. И ни единой внутренней. Картину дополняли разгромленная ванная, раскрошенный унитаз, отсыревшие стены с грибковым «орнаментом» и нечто напоминающее кухню, откуда только что ретировалась гвардия опустившихся бродяг.
«Будьте счастливы, другого вам не положено! — сказал сопровождающий из домоуправления. И передал им ключи, которые некуда было вставить. — Только краны не открывайте: зальет».
«А как нам быть без воды?» — вот и все, что успели они крикнуть ему вслед.
«Как хотите, теперь это ваши проблемы...» — долетело с улицы сквозь оконные рамы без стекол.
Багдасаряны отправились по соседним домам — искать знакомых, чтобы узнать секреты местного выживания. Подъезды их встретили гигантскими черными свастиками на полуразрушенных стенах, наскальной росписью в стиле «Россия без черных!» с прибавлением широко известных идиоматических выражений и плакатами РНЕ, куда ни глянь.
Была середина дня. По улице Матросова из школы домой шли горбоносо-черноволосые дети. Под ногами шмыгали крупные хвостатые животные. «Не бойтесь — крысы у нас ручные...» — успокоил один из мальчиков.
Хотите — верьте, хотите — нет, но это и есть сегодня столичный миграционный центр (МЦ) «Востряково», о создании которого столько лет говорили московские власти. В просторечии — «закавказское гетто». Так его называют и чиновники, работающие в управлении Западного административного округа, и сами жители. Действительно, определение куда как точно. Тринадцать домов, входящих в центр, естественным образом зажаты между Московской кольцевой автодорогой и домостроительным комбинатом. С третьей стороны — Востряковское кладбище. На центральном пятачке — магазинчик и здание с полуобвалившейся вывеской «Клуб «Родина», оклеенное рекламной продукцией всяческих магов и экстрасенсов с обещаниями долгой и счастливой жизни.
История возникновения миграционного центра спонтанна и тем самым характерна. Два года назад здесь еще был обычный столичный микрорайон. Однако люди в этих тринадцати домах болели больше, чем в среднем по Москве. Грешили на цементную пыль, которую круглосуточно испускал домостроительный комбинат. Наконец санэпидслужба Западного округа признала микрорайон Востряково неблагоприятным для длительного проживания. Людей стали постепенно выселять, а чтобы добро не пропадало, членам московского правительства пришла мысль — создать на базе освобождающихся коробок центр временного размещения беженцев и вынужденных переселенцев.
Улавливаете игру? «Длительно» нельзя — значит, «временно» можно... На том и порешили. И сегодня здесь уже 1218 человек. С точки зрения документации у них все соблюдено идеально. Принцип временности выдерживается неукоснительно. У всех беженцев без исключения — никаких прав на занимаемое жилье и временная регистрация.
Зачем это нужно? Чтобы никто не смог привлечь Московскую миграционную службу к суду за то, что она нарушает санитарные нормы и Закон "О беженцах". Последний говорит: временное жилье предоставляется на срок от трех до шести месяцев. Именно столько отпущено соответствующим государственным учреждениям, чтобы подыскать беженцу постоянную крышу над головой.
Людмила Радимушкина, заместитель директора МЦ «Востряково», улыбается в ответ на все эти разговоры о законах. «Нашим беженцам тут жить вечно! Хотя и временно. Все равно других вариантов у города для них не будет».
Кто же такие Багдасаряны и все остальные, свозимые сегодня со всей Москвы в Востряково? Подавляющее большинство — бывшие бакинцы. Армяне и смешанные семьи. В 1989-1990 годах самолетами военно-транспортной авиации их вывозили из Азербайджана, спасая от геноцида. Много одиноких больных стариков и инвалидов. Намучившиеся, исстрадавшиеся люди. До Вострякова все они прожили по восемь-девять лет на птичьих правах по столичным гостиницам, надеясь, что вот-вот — и им дадут постоянный угол. Не обязательно в Москве, но хоть где-то. И обязательно — навсегда... Но время шло. СССР развалился, Россия обнищала, Чечня породила новую волну беженцев. Гостиничное начальство постоянно теребило московское правительство, требуя решения. И вот его нашли...
«Не верьте сплетням, — продолжает Людмила Радимушкина, — здесь не так уж плохо...»
Но путешествие по анклаву не оставляет веры в объективность заместителя директора. Куда ни глянь — подвалы, залитые водой, которую никто не откачивает, а потому стоит вонь, неистребимая даже в мороз.
«Многие москвичи, уезжая, брали с собой двери, унитазы, выдирали ванные лохани, снимали розетки и даже разбирали полы...» — рассказывает госпожа Радимушкина.
«Но зачем вы принимали по акту дома и квартиры, совершенно не пригодные для жилья?»
Она лишь пожимает плечами: «Выезжали тоже люди небогатые».
Несмотря на очевидную непригодность жилья, переселение беженцев сейчас продолжается ударными темпами. Причем — насильно. На очереди — те, кого приютили в гостиницах «Алтай» и «Кузьминки».
Заселение «гетто» происходит так. Человека вызывают в миграционную службу, дают направление и объявляют: откажешься — мы с тобой больше не работаем.
Рассказывает Нелли Касумова, одна из «кузьминских»: «Мне дали две комнаты на последнем этаже. Я пенсионерка, живу с сыном-студентом. Начала потихоньку ремонтировать своими силами. Тут обвалилась кровля, комнаты стали аварийными. Я пошла в миграционную службу и отказалась. Там покивали головами: мол, все понятно... Но регистрацию не продлили. Для беженцев это почти смертный приговор, ведь теперь мне отказали в пенсии и получении медицинского полиса. Что делать дальше?..»
Семья Багдасарянов — из «Алтая». Побывав на своей «новой квартире» в Вострякове, они притащили с помойки чью-то старую дверь, на всякий случай прикрыли ею проем в квартиру. Еще некоторое время побродили по соседним домам и поспрашивали, есть ли тут милиция и как пресекает она выходки окрестных фашистов...
Вот рассказ Майи Алексанян: «Ночью ломятся в дверь. Кричат: «Черная, открывай!» И все. А у меня в квартире двое детей, совсем старый отец и мама после инсульта. Пошла на следующий день в милицию. Там говорят: звоните, если что. Но телефона-то нет!»
У главы семейства Багдасарянов Генриха, инвалида второй группы, после этого вояжа так схватило сердце, что он больше недели пролежал под капельницей. А потом пошел в миграционную службу и все-таки отказался — и теперь тоже в наказание лишен пенсии. А что же с квартирой номер 6? Чиновники пустили ее «по рукам» — так беженцы называют манипуляцию, когда одни и те же квадратные метры, заведомо не пригодные для нормальной жизни, последовательно предлагают нескольким семьям. Авось кто-то сломается и согласится, опасаясь худшего.
— Скажите, ну куда нас еще погонят? — спрашивает Борис Айрапетян. — Неужели постоянное тихое жилье нам полагается только под землей?
Идешь по Вострякову, и тебя провожают настороженные взгляды: что ты принес им, еще один чужак со славянским лицом?.. На «пятачке» замолкают старики. Не кричат мальчишки. Воцаряется тишина — неестественная и нездоровая...
Кем они вырастут, эти дети из гетто, если уже сегодня на их лицах — печать второсортности? Чем в будущем обернется для нашего и без того больного общества эта отвратительно исполненная идея о создании столичного миграционного центра?
Анна ПОЛИТКОВСКАЯ
07.12.98, «Новая газета Понедельник» N 48
Содержание
Все материалы
|
