|
Корреспонденция
01.12.09
Свидетельские указания
На суде выяснилось: свидетелей обрабатывают перед допросами, их шантажируют, им угрожают
День сто девятнадцатый
Сразу после скандального допроса свидетельницы Надежды Шек, рассказавшей о своем недавнем допросе в прокуратуре, где ей было сообщено о новых, расследующихся параллельно с судом уголовных делах в отношении Ходорковского и Лебедева, в зале суда появился следующий свидетель прокуратуры. Александр Тихонов, в 1995—1998 годах работавший в ВНК директором департамента по акционированию и ценным бумагам, в унисон с прокурором Ибрагимовой рассказал суду, «какая вакханалия» началась в «Восточной нефтяной компании» после того, как ее приватизировал ЮКОС…
Свидетель рассказал, что в результате денежного специализированного аукциона, а затем покупки акций на вторичном рынке владельцами контрольного пакета акций «дочек» ВНК стала группа «Роспром—МЕНАТЕП—ЮКОС», после чего сразу же снизилась стоимость акций, прекратились выплаты дивидендов акционерам, и в силу этих причин государство не могло продать свой пакет акций ВНК по высокой цене…
Ибрагимова свидетеля особо не слушала, что-то сверяла по своим бумагам и одобрительно кивала головой, иногда прерывая вопросами:
— Был ли нанесен государству ущерб в результате сделок мены акций ВНК на акции ЮКОСа с иностранными компаниями?
— Да! Ущерб был нанесен!
— В результате завладения пакетами акций ВНК Ходорковский, Лебедев и другие руководители структур что в конечном итоге получили?
— Протест, ваша честь! — кричал Лебедев. — Прокурор лжет — ни я, ни Михаил Борисович никогда не владели акциями ВНК! Свидетеля вводят в заблуждение…
Председательствующий молчал и замечания прокурору не делал. Свидетель же спешно отчеканивал ответ:
— Структуры «Роспром—МЕНАТЕП—ЮКОС» получили прямой контроль над дочерними предприятиями ВНК со всеми вытекающими отсюда последствиями…
Как только за допрос взялся Лебедев, с Тихоновым вдруг что-то произошло: уверенность пропала, ответы на вопросы он не знал, не помнил или же вовсе просил: «А можно я не буду отвечать?» Но не отвечать было нельзя, и Тихонов умудрился опровергнуть только что сказанное. Так, признал, что именно государство в лице антимонопольного органа дало разрешение структуре ЮКОСа — Роспрому стать исполнительным органом ВНК. А говоря о сделках мены акций (с помощью которых, как утверждает прокуратура, ЮКОС якобы и похищал акции ВНК), Тихонов признал, что тогда, в 1998 году, сделки эти одобрялись государством.
День сто двадцатый
Михаил Ходорковский предложил свидетелю Тихонову разобраться с тем, было ли изъятие акций «дочек» ВНК у ВНК (то есть у собственника) тайным. В итоге выяснили, что и 85% акционеров были в курсе изъятия акций. Затем со свойственной ему педантичностью подсудимый поинтересовался у свидетеля принципиальным вопросом, а именно: что тот понимал под «ущербом государству». Помимо всего прочего «ущерб» свидетель видел в том, что из-за понижения стоимости акций государство воздерживалось от продажи оставшегося у него пакета ВНК, считая это невыгодным.
— То есть государство не продавало, чтобы потом получить больше? Или меньше?
— Но я не могу отвечать за все правительство… — мучился Тихонов и все же заявил, что, по его убеждению, «ущерб» государству от сделок мены акций состоял в упущенной выгоде. Между тем он не знал, а прокуроры ему не подсказали, что этот вид ущерба для обвинения в хищении по закону неприемлем. Для обвинения в хищении нужен только прямой ущерб, а о физическом изъятии акций Тихонов ничего сказать не смог.
Далее Ходорковский обнаружил противоречия в его показаниях. Тихонов утверждал (и это же утверждение содержится в обвинительном заключении), что государство не имело прямого контроля над «дочками» ВНК (оно было всего лишь акционером ВНК). Также утверждал Тихонов, что все полномочия по управлению «дочками» еще до всякого обмена акций перешли к группе «МЕНАТЕП—Роспром—ЮКОС» и эти полномочия по управлению у ЮКОСа государством не изымались. Но в то же время Тихонов, как и прокуроры, заявил, что из-за группы государство потеряло право управлять «дочками» ВНК. Как может государство терять право управлять, когда этого права не было, свидетель ответить не смог.
— Тогда все, ваша честь. У меня к подставному свидетелю вопросов больше нет, — подвел итоги Ходорковский.
— Сделать замечание! — хором скомандовали прокуроры.
— Но ведь госпожа Ибрагимова сама мне ранее заявила, что не считает термин «подставной» оскорбительным, — объяснял свой поступок бывший глава ЮКОСа.
— Ваша честь, я ему никаких терминов не разъясняла! — ответила та. — Михаилу Борисовичу просто нужно взять себя в руки и прийти в себя, он весь день сегодня сильно возбужден! Ваша честь, он ранее вам ходатайствовал о проведении в его отношении психиатрической экспертизы — думаю, как раз это и надо сделать.
— Михаил Борисович, я вам делаю замечание за слова в адрес свидетеля, — постановил судья.
Платона Лебедева напоследок заинтересовало, где Тихонова так накрутили. В этой связи он задал ему вопрос, который в прошлый раз вылился в скандал: когда Тихонова в последний раз допрашивали в прокуратуре. Тот секунду помолчал, посмотрел в сторону прокуроров и ответил: «Я дал подписку о неразглашении, так что ничего сказать не могу…» Впрочем, как и Шек, свидетель заявил, что допрашивался «по другому делу». Сенсаций прокуроры на этот раз избежали, но о случившемся со свидетелем Шек не смогла забыть прокурор Ибрагимова и сообщила, что «глубоко обеспокоена» поведением защитника Вадима Клювганта, дававшего многочисленные интервью о раскрывшейся тайне параллельных расследований:
— Вчера вечером я смотрю новости на канале REN TV и что я там вижу?! — восклицала она. — Адвокат Клювгант, обожающий красоваться на экране, рассказывает, никого не стесняясь, о показаниях свидетельницы. — Перечислив СМИ, в которых были даны комментарии адвоката, Ибрагимова попросила судью вынести частное определение «за незаконные действия защитника».
День сто двадцать первый
Утром слово берет адвокат Вадим Клювгант — у него ответ Ибрагимовой:
— Прокурор Ибрагимова своим заявлением еще раз дала понять, что, во-первых, обвинение крайне недовольно тем, что общественность имеет возможность получать информацию о событиях, происходящих на этом открытом процессе. Поэтому, угрожая защите, пытается всячески этому распространению информации помешать; а во-вторых, обвинение панически боится любой огласки противозаконной деятельности органов следствия, выражающейся в ведении тайного от защиты и подсудимых параллельного расследования…
Следующим свидетелем стал Владимир Гулин, с 1992 по 1997 год работавший в СП РТТ, учрежденной МЕНАТЕПом, где, по его словам, занимался регистрацией и секретарским обслуживанием офшорных компаний.
Присутствующие в зале суда испытали ощущение дежавю: весь день сторона обвинения допрашивала свидетеля по обстоятельствам первого — налогового дела — Ходорковского и Лебедева и задавала свидетелю те же вопросы, что и пять лет назад в Мещанском суде. Когда же у свидетеля стали интересоваться подробностями работы в СП РТТ за 1992 год, забеспокоился и судья Данилкин:
— Прошу перейти к обвинению и не обсуждать историю банка МЕНАТЕП, тем более с начала 90-х годов. К делу, к делу переходим.
Прокурор недовольно садился, требовал выдать ему следующий том и снова задавал вопросы по МЕНАТЕПу, интересуясь его учредителями и руководителями.
— Я не знаю. И потом я не хочу никого вводить в заблуждение, — замечал на это свидетель Гулин, подчеркивая, что МЕНАТЕП, ЮКОС и Роспром были лишь одними из клиентов СП РТТ и что руководство СП РТТ относилось к этим клиентам как к одним из участников рынка, которых так же обслуживали.
Прокурор Лахтин просил Гулина «уточнить примерное количество фирм», с которыми тот работал.
— 150, может быть, больше, — спокойно отвечал тот. Услышав цифру, Лахтин взял паузу и настороженным тоном спросил:
— А какие финансовые выгоды вы видели для себя лично, подписывая документы (клиентов СП РТТ. — В.Ч.)?
Свидетель удивился:
— Ну, наверное, я рассчитывал все-таки получить зарплату…
Подсудимые в «аквариуме» очень смеялись. А прокуроры дали сбой — даже после трех коротких перерывов не смогли сформулировать новые вопросы свидетелю. Судья предложил отложить допрос. Гулина отпустили домой, а оставшееся время суд предоставил защите.
С очередной просьбой — возобновить видеотрансляцию заседаний для журналистов, вырубленную по просьбе обвинения, — выступил адвокат Константин Ривкин:
— Свою просьбу прокуроры обосновывали якобы возможными утечками информации, которая могла бы дойти до свидетелей. Но любому здравомыслящему человеку понятно: интересующийся ходом процесса свидетель может без труда получить всю нужную ему информацию из СМИ. Уже после прекращения видеотрансляции процесса мы неоднократно становились очевидцами того, что публика и журналисты не были допущены в зал по причине отсутствия свободных мест. Подобный демарш со стороны прокуроров может объясняться только двумя причинами: либо они действительно боятся того, что общественность непосредственно увидит абсурдность происходящего, либо расставленные в этом зале камеры наблюдения (а в зале действительно работают камеры наблюдения, это, в частности, подтвердили журналистам сотрудники суда. — В.Ч.) используются представителями специальных органов — для контроля за ходом процесса и его участниками…
День сто двадцать второй
Чувствуя, что замечания подсудимых, кроме публики, никто не слушает, прокурор Лахтин со словами: «Похищенные денежные средства Ходорковский и Лебедев переводили за рубеж» — подходил к свидетелю Гулину, показывал ему какие-то документы и требовал указать, кто их подписал.
Но свидетель Гулин под воздействие прокуроров не попал — документы большей частью ему были незнакомы, о «похищенных Ходорковским и Лебедевым средствах» он ничего не знал.
— Но, подписывая сделки по многомиллионным активам, вы хоть понимали меру своей ответственности? — накручивал Лахтин.
— Во-первых, подписание этих документов являлось моей профессиональной обязанностью. Во-вторых, были юристы, и все сделки, которые предполагалось подписывать, проходили юридическую экспертизу, и мне было известно о чистоте каждой из них. Вот почему меня не пугали эти «многомиллионные цифры».
Отсутствие криминала Лахтин попытался компенсировать следующим вопросом: не возникало ли у свидетеля ощущения, что его «деятельностью наносится ущерб миноритарным акционерам», а уж чтобы Гулин ответил наверняка, прокурор ему напомнил: «Подсудимые обвиняются в легализации и хищении денежных средств».
— И это вы все при свидетеле говорите! — возмущалась защита.
— Валерий Алексеевич, — как-то неактивно пытался остановить прокурор.
— А свидетель сейчас пояснил, что, мол, да, денежные средства выводились, он это признал, — ответил за свидетеля Лахтин.
Свидетель оторопел — он ведь даже слова не успел сказать:
— Я, — опровергая слова прокурора, заявил Гулин, — был сотрудником группы («Роспром—МЕНАТЕП—ЮКОС» — В.Ч.) и всегда исходил из добропорядочных намерений акционеров…
Заявление Михаила Ходорковского: Скрывать чужие преступления будут не все
— Я хочу высказать несогласие с вынесенным мне замечанием за использование термина «подставной свидетель». Меня действительно раздражают лжецы, особенно лжесвидетели, лжесвидетельство в суде — это тяжкий грех. Однако характеристика, данная мною свидетелю Тихонову как подставному, не выражала отношения к его личности, а поясняла причину моего отказа от участия в его допросе. Я понимаю термин «подставное лицо» как лицо, действующее в чужих интересах, но не на основании договорных отношений, а в силу криминального воздействия на него или его соучастия.
Я убежден, что Тихонов действовал в суде в интересах организованной группы лиц из числа прокурорских работников. Об этом свидетельствовала очевидная противоречивость в его показаниях. Я убежден, что Тихонов давал эти показания не сам по себе, а вследствие незаконного воздействия на него сотрудников правоохранительных органов во время предварительного следствия. Однако и этих очевидно противозаконных действий оппонентам показалось недостаточно — под видом допроса по «другому» делу они вызвали свидетеля на инструктаж непосредственно перед заседанием по нашему делу и запретили ему рассказывать суду об этих незаконных действиях под угрозой столь же незаконного уголовного преследования. Этот факт был выявлен при допросе этого свидетеля, а до этого — при допросе свидетеля Шек…
Суд, конечно, может сделать вид, что поверил в случайность этих совпадений: параллельных допросов свидетелей как в ходе нашего судебного следствия, так в ходе расследования некоего «другого дела», расследуемого более шести лет (так называемое материнское дело ЮКОСа, заведенное весной 2003 года, из которого отпочковываются дела в отношении отдельных сотрудников компании. — В.Ч.). Но такая доверчивость суда может вызвать сомнение в его независимости и беспристрастности.
Таким образом, если оставить в стороне версию случайных совпадений, то остается злоупотребление сотрудниками прокуратуры должностными полномочиями, выражающееся в вызове на допрос свидетеля формально по «другому делу», в получении подписок о неразглашении тайны предварительного следствия формально по «другому делу», в сокрытии факта инструктажа свидетеля, а возможно — в сокрытии факта шантажа свидетеля с угрозами о привлечении его в качестве обвиняемого по «другому делу».
Выражаю надежду — не прошу, надежду выражаю, — что суд в дальнейшем позволит защите выяснять у свидетелей факты оказания на них воздействия. Я также надеюсь, что в дальнейшем суд будет объяснять свидетелям вне зависимости от подписок, гостайн и прочих секретов недопустимость сокрытия ими данных, даже если они стали известны им в рамках «другого дела». Это касается фактов подкупа свидетеля в форме обещаний материальной выгоды со стороны третьих лиц или покровительства со стороны вышестоящего начальства. В частности, имеется ряд свидетелей, допрошенных формально по «другому делу», которым стало известно при допросе от следователей, что они, следователи, выявили факты получения потерпевшими по нашему делу выручки и прибыли за продажу именно потерпевшими той самой нефти, в похищении которой я обвиняюсь.
Чтобы не быть голословным, назову сегодня для примера только одну фамилию — следователя Ганиева. Во-первых, этот следователь скрывает от суда факты, выявленные в ходе предварительного расследования, о получении потерпевшими по этому делу прибыли от реализации нефти, в похищении которой меня обвиняют. Эти факты Ганиеву стали известны в ходе расследования «другого дела». Но соответствующие документы-подтверждения им от данного суда, ваша честь, скрыты. И, во-вторых, он же, Ганиев, оказывал незаконное воздействие на свидетеля — гражданина США в ходе предварительного следствия опять же по «другому делу». Фактически же этот свидетель давал показания по обстоятельствам нынешнего дела. Фамилию этого свидетеля я пока называть не буду, чтобы человек имел возможность попасть в этот суд, дать показания и не был перехвачен по «другому делу».
Хочу уведомить: мы намерены в дальнейшем еще более остро реагировать на эти уголовно наказуемые действия следствия — будем информировать общественность. Но, ваша честь, я хочу, чтобы вы меня поняли: я не стремлюсь к публичному скандалу, не стремлюсь к выявлению преступлений, совершаемых должностными лицами и госслужащими, причастными к делу ЮКОСа. Мне это не нужно для доказывания своей невиновности. Я просто искренне не понимаю, почему сторона обвинения считает, что все свидетели, которых шантажировали вымышленными налоговыми правонарушениями, по-прежнему боятся об этом рассказать… Многие уже не боятся… Вы до сих пор считаете, что все следователи будут продолжать скрывать преступления, не ими совершенные? (Эта реплика была обращена прокурорам. — В.Ч.) Я вас уверяю: некоторые скрывать не будут.
Я очень прошу, вас, ваша честь, четко очертить границу допустимого поведения стороне обвинения и просить ее не перешагивать даже под видом «других» уголовных дел. Мне скандалы не нужны, но я к ним готов гораздо лучше, чем представляют мои оппоненты.
Все материалы
|
