|
Корреспонденция
06.05.09
6 мая. Приложение к письму Дмитрия Бутрина, завотделом экономической политики ИД «Коммерсантъ»
Сам по себе отказ прокуратуры от фактического исследования доказательств на процессе в прошедшую неделю вряд ли является исключением для российской практики «заказных» процессов. Впрочем, следует отметить два обстоятельства, отличающих происходившее в Хамовническом суде от любого другого процесса последних лет, в который был вовлечен российский бизнес.
Первое: тактика «вала доказательств» (всю последнюю неделю в суде, по сути, происходило перечисление документов, справок, архивных дел и т.д., включенных следствием в состав уголовного дела) раньше предполагало предъявление «ядра» доказательств обвинения, набора документов, показаний и фактов, выстраивающихся в некую «базовую» версию обвинения. Все остальные документы в деле, предъявляемые «потоком», сами по себе неважны, важно лишь их количество — они призваны продемонстрировать объемы и масштабы проделанной работы, а заодно дезориентировать и суд, и своих оппонентов. Таким образом, прикрываются потенциальные «дырки» в версии обвинения, а адвокаты не могут сформировать адекватное представление о том, как основная версия будет защищаться в прениях.
В процессе Ходорковского-Лебедева по-прежнему нет ничего, что суд имел бы возможность даже под сильным административным давлением рассматривать как версию обвинения. Нет базового сюжета, подлежащего содержательной критике. Утверждения же прокуратуры, что обвиняемый украл у самого себя все, что ему принадлежало, встречались и в других процессах, но лишь как отвлекающий маневр, «дополнительное» обвинение, призванное оттенить основное (например, неуплату налогов, мошенничество etc), или же как попытка доказать особо опасный характер деяния подсудимого. Основной версией раньше это никогда не выдвигалось: российская прокуратура, конечно, малопрофессиональна, крайне плохо разбирается в деловых аспектах реальности, в сущности экономических процессов, в мотивациях менеджмента компаний и их служебных обязанностях, но обвинять ее в том, что она не умеет сформировать пусть странного, пусть плохо доказуемого, но все же хотя бы с какой-то точки зрения логичного обвинения, невозможно. И за «ядро» обвинения прокуратура на всех процессах, связанных с бизнес-операциями, держится обычно очень твердо.
Второе отличие: обвинение генерирует «вал доказательств», нацеленный на введение в процесс как можно большего объема материала: обвинение заранее не интересует, как выглядит фабула дела.
Сейчас в ходе «исследования доказательств» в Хамовническом суде обвинением предлагаются доказательства, на которых невозможно строить какие-либо выводы, а зачастую просто работающие на сторону защиты.
Так, смысл ввода в процесс обвинением решений коллегиальных органов управления «ЮКОСа» остается загадкой: единственное, что они могут доказать, — то, что решения о цене сделок с нефтью компанией принимались коллегиально, а не лично Ходорковским или Лебедевым. Смысл приобщения к делу решений антимонопольных органов также загадочен: широко известно, что эти решения отменялись судами, и любая ссылка на них — это просто уже подтвержденное российским судом доказательство тезиса, прямо противоположного тезису обвинения. Письмо компании Misoki, описывающее практику торговли нефтью структурами «ЮКОСа» в 1996 году, прекрасно демонстрирует, что обвиняемые строили свою работу в нефтяной компании именно так, как это делал весь рынок в то время. То есть еще до того, как Ходорковский и Лебедев, по версии обвинения, создали «преступную группу» и приступили к реализации своих «преступных замыслов».
Итак, напрашиваются два возможных объяснения происходящего. Или же тактика обвинения сейчас сводится к вводу максимально большого числа документов в процесс для затягивания времени. Или же демонстрация «огромной работы», проделанной следствием, необходима для того, чтобы спровоцировать руководство правоохранительных органов на понятную и объяснимую в административной логике защиту чести мундира.
Если задача четверки прокуроров на процессе Ходорковского-Лебедева сводится сейчас к демонстрации титанической работы следствия, которая не может быть признана руководством страны бессмысленной (иначе возникает логичный вопрос о том, кто и почему все это время не замечал качества этой работы, не контролировал следствие, не озаботился о связности обвинений, о наличии минимального «процессуального глянца»), мы имеем дело с новой отрабатываемой технологией работы Генпрокуратуры, МВД и ФСБ. Она опасна прежде всего для дел с участием бизнеса. Проблемы «юристов» российской околовластной элиты с восприятием технологий работы бизнеса, в общем, не нуждаются в дополнительных обсуждениях, это известное узкое место. Однако если технология предъявления результата «на вес» будет апробирована властью, это значительно ухудшит качество правосудия в смежных сферах.
Представим себе доказательства «на вес» в спорах с ФНС, в гражданских исках, поддерживаемых Генпрокуратурой, к компаниям, в спорах по ВЭД — возможность окологосударственных игроков в суде предъявлять центнеры бумаг, заверенных печатями (вне зависимости от того, что в них можно и необходимо прочитать), заведомо выше, чем у бизнеса. Впрочем, массовая применимость этой технологии, грубо смещающей баланс между государством и бизнесом в судах и мешающей профессионализации суда и следствия, пока спорна. По крайней мере, могу констатировать, что речь в данном случае пойдет о деградации системы: подобные «технологии» популяризировались без особенного успеха в судах в 1995-1999 гг. предыдущим поколением прокуроров и завершились в итоге ничем.
Все материалы
|
